Legendy staroho Proskiruwa

22/08/2026

Подольские трущобы, купеческие страсти и балкон Мошка Вольфцуна

(Историческая быль из жизни города Проскурова)

Эх, Проскуров! Городок тихий, провинциальный, затерянный между тихими речками Бужком да Южным Бугом, но когда за дело берется городская Дума во главе с отцами города — тут тебе и шекспировские страсти, и гоголевский размах, и такая ярмарочная живописность, что никакой дядя Гиляй не удержался бы от доброго фельетона.
А дело было вот как.

Житель города Проскурова, мещанин Мошко Лейзорович Беркович Вольфцун — человек, судя по всему, оборотистый и тесноты не любящий, — затеял в июне 1904 года капитальный ремонт. Имел он дом на самой Набережной улице, аккурат возле городской бани и неподалеку от старого римско-католического костёла. Задумал Мошко обновить фронтовую часть своего жилища. Да только строительные аппетиты у него оказались шире узамов и межей.

Забыл ли Мошко про чертежи, или потихоньку сдвинул колья с ведома и согласия своей купеческой совести, но забор и фасадная стена поползли вперед. В ширину на три аршка и в длину по Набережной улице на четырнадцать аршин и четыре вершка прихватил Мошко казенную, городскую землю! Мало того — аппетит приходит во время еды. Пристроил он к дому этакий щегольской балкончик со ступеньками высотой в полтора аршина, да еще два погребных крылечка выкатил прямо на проезжую часть. Иди теперь прохожий в воскресный день к костёлу — либо нос о мошковские ступеньки расшиби, либо в грязь увязай!

Но на беду Мошка в Проскурове бдительный глаз членов Управы дремать не любил. Член Управы Сикора вместе с городовым землемером Боровским в один прекрасный сентябрьский день явились на место с понятыми. Раскинули аршины, замерили каждую сажень, составили строгий акт: захвачено городской земли под домом четыре с три четверти квадратных аршина, а балконом с крылечками — еще три целых две сотые квадратных аршина улицы!
Завертелась канцелярская машина. Бумаги полетели к городскому поверенному, оттуда — в Съезд мировых судей. Судебный пристав Мончинский шутить не любит, гербовая бумага скрипит, чернила не сохнут.

15 февраля 1905 года мировой судья 1-го участка дело рассмотрел, владение города восстановил и выдал Мошку суровое предписание: в двухнедельный срок весь этот архитектурный изыск — балкон, крылечки и выступающие стены — снести до основания, а за причиненное самоуправство уплатить в городскую казну три рубля судебных издержек.

И вот наступает кульминация — 21 марта 1905 года. Заседание Проскуровской городской думы. В зале духота, пахнет махоркой, овчиной и мокрыми сапогами. За длинным столом восседает городской голова Дубецкий, а бессменный секретарь Крушельницкий скрипит пером, занося в книгу каждое слово гласных — тут тебе и Деревоед, и Добровольский, и барон Майдель, и братья Марцонь.

На повестке дня — слезное прошение Мошка Вольфцуна. Понял хитроумный мещанин, что судом приперт к стенке, но пытается разжалобить отцов города: земля-то, мол, в его пользовании и фактическом владении несколько лет находилась, город с нее отродясь ни единой копейки не имел, так неужто добро пропадать? Сжальтесь, господа хорошие, назначьте цену, выкупить позвольте!

Тут-то и проявилась вся глубина и практичность проскуровского купеческого ума. Зачем же добро ломать да казну без доходов оставлять? — рассуждают гласные. — Ступени с балконом и крылечками — снести непременно и незамедлительно, ибо улица есть достояние общественное, ходить народу негде! — постановляет Дума единогласно.

— А вот землю под выстроенной стеной дома у Мошка отнимать не станем. Отдадим ему этот клочок в арендное содержание сроком на десять лет, но с уплатой в пользу города ежегодного оброка в пятьдесят рублей серебром, вперед за каждое полугодие! Не внесет хоть раз — тогда пусть судебный пристав приходит с топором и ломом в полном объеме!

Вышел Мошко Вольфцун из Управы — и почесал затылок. И обидно, и накладно — целых пятьдесят целковых в год отсчитывать казне за клочок собственной усадьбы, да еще и балкон кровью и трудом построенный своими же руками ломать приходится под злорадные взгляды соседей. А делать нечего. Либо плати исправно звонкой монетой в городскую кассу, либо оставайся с голыми стенами.

Стучат топоры на Набережной улице — рабочие срубают злосчастный балкон. А в кассе городского банка уже звенят серебряные полтинники. Так и живет уездный Проскуров: закон суров, но купеческая копейка всегда свою дорожку проложит!

22/08/2026

22/08/2026

Остап Вишня (з не виданого)
Монолог іржавої трударки, або Як м’ясорубка у вічність зібралася

(Слова Остапа Вишни звучать тепло, з гірким сміхом і тим особливим народним затишком, від якого і плакати хочеться, і сміятися у весь голос).

Дорогі мої господарі! Люди ви мої добрі, хоч і трохи байдужі до мого теперішнього скорботного стану.

Лежу я ото в сараї на дачі у Хмельницькому (а колись же це горде місце Проскуровим величалося, і я ще пам'ятаю, як тут купецькі дочки булки з маслом тріскали). Лежу на купі старих шин, поряд із відслужилим свій вік радіоприймачем «Рекорд» і дірчастим відром. Наді мною — павутиння, піді мною — холодний бетон, а на душі... о, на душі у мене такий мороз, ніби мене щойно закинули в морозилку холодильника «Донбас» випуску 1968 року!

А колись ж бо! Ой, згадати страшно, як я жила!

Зродили мене на світ божий на якомусь потужному радянському заводі, де пахло машиткою, розпеченим залізом і планом п'ятирічки. Вийшла я з конвеєра вся блискуча, важка, налита чистою радянською сталлю та чавуном. Ручка моя крутилася легко й весело, як дівка на весіллі, а шнек перетирав усе на світі: і сало для домашньої ковбаси, і яловичину для котлет, і навіть черстві сухарі на панірування. Я була царицею на кухні! Мене мили, чистили содою, ховали у спеціальну картонну коробку і передавали молодшому поколінню як сімейну реліквію.

І що ж? На старості літ прийшов цей проклятий прогрес! Привезли до хати електричну закордонну штуку — гуде, дзижчить, пластмасою смердить, меле все за секунду, душі в ній немає, одні кіловати! А мене — бац! — у помийне відро? Ні, слава Богу, добили гуманізмом — вивезли на дачу під Хмельницький. Мовляв, хай постоїть у кутку, може, колись картоплю на драники крутити будемо. Але картоплю терли на тертучці, а я так і залишилася мокнути під дощем, який капає крізь дірчастий шифер. Покрилася я рудою, ганебною іржею. Суглоби мої (тобто шнек і гайка) зовсім закисли. Думала — все, кінець епохи, здамся в металобрухт на залізо, і плач мої горючі сльози.

Але вчора ввечері прийшов сусідський хлопчик (чи то внук ваш, чи просто бродяга з сусідньої вулиці) і голосно читав газету. І що ви думаєте? У нашому славному місті Хмельницькому, у Музеї історії міста, оголошено велику культурну мобілізацію!
Виявляється, вони збирають колекцію старовинних ручних м’ясорубок!

Уявляєте?! Не абищо — якісь там черепки чи монети римські, а нас! Наших сестер по чавуну! Нас, трударок домашнього вогнища!

І мало того! Музейники обіцяють не просто взяти нас на баланс, а зробити вас, моїх дорогих господарів, почесними спонсорами музею! Запишуть ваші імена золотим пером у спеціальну Почесну книгу спонворів! Будуть туристи ходити за екскурсоводом, дивитися на мене під склом, із табличкою «М’ясорубка ручна, епоха розвиненого застоя, подарована почесним громадянином», а під моїм металевим носом буде красуватися ваше прізвище!

Тому я звертаюся до вас зі сльозами на очах і з ручкою наперевес: Ой, господарі мої дорогі! Витріть з мене іржу, змастіть мене хоч трохи соняшниковою олією, візьміть у руки і несіть туди — на вулицю Проскурівську чи де там той музей стоїть! Не соромтеся мого пошарпаного вигляду, бо це шрами історії!

Врятуйте мою залізничну душу від забуття, а себе впишіть навіки в аннали історії колишнього Проскурова та сучасного Хмельницького! Вам — почесна сторінка в історії, а мені — вічний спокій під склом у компанії старих чайників і прасок.
Ну ж бо, не лінуйтеся! Круніть мене в останній раз — але вже не на фарш, а на славу!

У підвалі темно і волого,
Бряжчить залізо вікового Бога.
Лежить там шнек,
лежить ручка від неї,

Свідки епохи Проскурівської істерики йєлей.
Кидай диван, матрац,
рознощик ліні,
Шукай м’ясорубку в павутині!

Бо хто принесе цей чавунний скарб до музею,
Тому відкриють двері в аллею Слави і пихи!
Запишуть золотим пером
У Почесну книгу спонсорів із цим залізом і добром!

21/08/2026

«Дневники фотографа Юргилевича»

ПРЕДИСЛОВИЕ ПУБЛИКАТОРА

Эта книга могла бы не состояться.

Осенью 1962 года в Хмельницком сносили старые дома в квартале, который в народе до сих пор называли «еврейским». Город рос, застраивался, и ветхие постройки с резными карнизами, покосившимися крышами и темными подвалами уступали место типовым пятиэтажкам. Работали бригады строителей, но среди них всегда находились местные — те, кто помнил старые истории.

Истории о том, как в сорок первом еврейские семьи прятали перед уходом самое ценное: золото, монеты, драгоценности. Закапывали в подвалах, замуровывали в стенах, сбрасывали в колодцы. И хотя большинство таких схронов были давно разграблены или сгнили, вера в то, что где-то еще осталось, не умирала.

Дома разбирали аккуратно. Не бульдозерами, а вручную — кирпич за кирпичом. Искали пустоты, сбивали штукатурку, простукивали стены. И однажды, в одном из подвалов, под толстым слоем земли и строительного мусора, лопата наткнулась на что-то твердое. Откопали — сундук. Дубовый, окованный железными полосами, с замком, который давно проржавел. Строители переглянулись. Такие сундуки в старых еврейских домах — это было именно то, за чем они охотились.

Сундук открыли с трудом. Внутри — не золото.

Там лежали стеклянные пластины, завернутые в пожелтевшую бумагу. Часть из них была разбита. Деревянная фотокамера с потертым латунным объективом — на вид походная, сломанная, с пятнами химикатов на корпусе. Несколько деревянных коробок с картонными бланками — паспарту, многие из них были покрыты плотным тиснением с фамилией владельца. Пузырьки из темного стекла, почти все пустые, с выцветшими наклейками: коллодий, фиксаж, азотнокислое серебро. Конверты с письмами, адресованными некоему «М.С. Юргилевичу». И тетради. Много тетрадей.

Разочарование строителей было велико — вместо клада бумага и старый хлам. Сундук бросили. Но один из сыновей строителей — ему тогда было лет двадцать, парень любопытный — пролистал одну из тетрадей. Увидел даты, фамилии, названия улиц. Понял, что это чей-то дневник. Забрал сундук себе. Не из интереса к истории, просто жалко было выбрасывать.

Сундук стоял на чердаке его дома сорок лет. Переезжал с семьей, покрывался пылью, терял железные полосы. Тетради никто не читал. Их просто хранили, как хранят бабушкины альбомы — не выбрасывают, но и не открывают.

В 2000-х годах внук того самого строителя разбирал чердак после смерти деда. Нашел сундук. Внук был человеком образованным, работал в местной газете. Он понял, что держит в руках не просто старые бумаги, а целую эпоху. Тетрадей оказалось двадцать — двадцать плотных, в клеенчатых переплетах, заполненных мелким, но четким почерком, и еще пять тонких — с какими-то записями, формулами, цифрами. Внук передал сундук в музей истории города Хмельницкого.

В музее находку приняли с интересом, но без энтузиазма. Подобных «архивов» за годы в городской музей приносили десятки. Кто-то находил письма, кто-то — старые открытки. Но когда специалисты начали разбирать тетради, они поняли: это не просто записи. Это дневник профессионального фотографа, который вел его с 1880 по 1915 год. И это был не просто фотограф — это был Матвей Степанович Юргилевич, первый стационарный фотограф Проскурова, человек, открывший первое фотоателье в городе.

Дневник был написан по-русски, но с явными вкраплениями полонизмов — Юргилевич, видимо, был из обрусевшей шляхетской семьи, где дома говорили по-польски. Почерк был ровным, но годы и сырость на чердаке сделали свое: многие страницы выцвели, чернила местами расплылись, некоторые листы были вырваны или утрачены. Но основная часть текста сохранилась.

Тетради не были ни пронумерованы, ни датированы по годам. Только даты в самих записях. И это было главным чудом: Юргилевич почти всегда указывал число, месяц и год. Иногда — погоду. Иногда — настроение. Он писал для себя. Никакой мысли о том, что эти строки когда-нибудь прочтет кто-то посторонний. Он не готовил свой дневник к изданию, не исправлял ошибки, не выстраивал композицию. Он просто жил и записывал.

Мы не стали ничего править.

В этой книге сохранены орфография, пунктуация и стиль автора. Мы не убирали полонизмы, не заменяли устаревшие слова на современные, не добавляли сносок и комментариев. Мы хотели, чтобы читатель услышал голос Матвея Степановича таким, каким он был — живым, усталым, иногда циничным, иногда трогательным, всегда внимательным. Мы убрали только явные опечатки, которые могли возникнуть от спешки, и восстановили несколько слов там, где чернила почти стерлись. Все остальное — подлинное.

Дневник Юргилевича — это не история города, написанная со стороны. Это история города, увиденная через объектив и записанная на бумагу человеком, который стоял за этим объективом. Он видел то, чего уже никто не увидит. Он записал то, что уже никто не помнит.

Мы публикуем этот дневник как он есть.

21/08/2026

Один джентльмен заблудился в лесу. Долго ходил, кричал, наконец вышел к медвежьей берлоге. Из неё не спеша выходит медведь и спрашивает у лорда:
— Зачем вы так кричите, сэр?
— Я хочу быть услышанным.
— Вы добились своего, сэр, но принесёт ли это вам пользу и удовольствие?