13/10/2023
Maybe you know that before pandemic and being married with Anna I visited some places with in our planet that I would never to visit.
7 and something years ago I was in Palestinian camp in south Lebanon (controlled by Hezbollah) Sunni Islam inside the camp, Shia Islam outside (first ones have moustache, second ones - barbe). I was in Syria in 2016 while Islamic state occupied a half of Syrian territory and occasionally I visited Palestinians.
This small note was made in Russian, I hope auto translate works well.
If not - their life is about death and detestation.
Sincerely,
Жизнь в палестинском гетто. Как меня вербовали в исламисты.
От пыльной, переполненной торгующими бессмысленной ерундой лавками дороги, ведущей к набережной древнего Тира, уходят влево ходы-лазы, зажатые бетонными блоками. Сквозь них подвижными в свете садящегося солнца силуэтами детей и перетягивающими ситцевое небо беспорядочными проводами скромно зазывает к себе копящаяся там жизнь. Это палестинское гетто, ещё одно место Ливана, куда обычно не рекомендуют заходить чужакам.
Первое, на что падает взгляд - это обилие плакатов и флагов. Даже для политически разнообразной жизни этой страны кажется чрезмерным их количество - на стенах, на перекинутых через улицы растяжках, жмущихся, будто гирлянды в предновогодней суете, от лубочных до выполненных в хорошем полиграфическом качестве. Самый популярный герой - Ясир Арафат. Здесь два вида его портретов. Если первый, на котором он - привычный для моей памяти добро улыбающийся старик в арафатке, то второй вызывает удивление - молодой Арафат с повернутой в сторону головой и солнечных очках похож на Ринго Старра.
В выделенных лагерях на территории Ливана палестинцы живут с 1948 года, когда было образовано государство Израиль. До сих пор у них нет паспортов - лишь только бумаги, удостоверяющие личность, палестинцы не могут выехать за границу. Этот лагерь - один из крупнейших на территории страны, предполагают, что здесь живёт более 20 тысяч человек. Сколько точно - не знает никто.
Иду на гул. В центре лагеря, зажатый между детской площадкой и высокой стеной мечети, надрывно стонет старый генератор. Свет здесь, судя по всему, только свой. Здесь, вокруг вытоптанной футбольной площадки, на стенах много детских рисунков. Среди прочих, где дети рисуют свои семьи, солнце, школьные автобусы и кумиров - сегодня это Роналду и Месси, выделяется один - на нём белый голубь с крылом в виде флага Палестины, пронзённым стрелой сердцем и автоматом Калашникова, нарисованным с удивительной для детской руки точностью. Из оцепенения меня выводят мальчишки, играющие рядом в футбол - между их смехом, рождённым беззлобным азартом игры, и этими граффити будто пролегает пропасть. Но пропасть ли? В мозгу царапаются - будто кот с дурным характером и сбившейся на спине шерстью - слова Гамилькара Барки, правителя Карфагена, о своём сыне Ганнибале и его братьях: « Вот львята, которых я ращу на погибель Риму! ».
В меня, сама того не ожидая, врезается девочка, внезапно выскочившая навстречу со двора родительского дома. Маленький лучик света с играющими на расцветшим в наивной улыбке лицом бликами. Она никогда не получит паспорт гражданина страны, где родилась и выросла, прожив всю свою жизнь с жалкими бумажками, словно домашний скот, как и другие дети гетто, не сможет официально стать квалифицированным врачом или инженером из-за существующих в мире взрослых законов в виде списка с перечнем более 70 видов деятельности.
Просто потому что она палестинка.
В лавке, примостившейся у входа в школу, ко мне подходит молодой парень, вежливо здоровается и интересуется о том, что я здесь делаю и знаю ли о том, что это за место. Я рассказываю о том, что знаю историю трагедии его народа, что интересуюсь их историей, религией и культурой. Он просит меня показать, что успел снять сегодня. В памяти фотоаппарата фотографии с исламского праздника в мечети в Триполи, откуда я уехал сегодня утром. Дверь за нашими спинами неприятно скрипит, добавляя прохлады сумраку и без того, царящему в маленьком пространстве между мешков и коробок, и оказывается почти закрытой. Нас уже трое. Не вижу, но чувствую это спиной.
Тон голоса моего собеседника меняется с приятельского на почти по-голубиному воркующий, он говорит уже полушёпотом. Спрашивает о том, понимаю ли я разницу между настоящим исламом и тем, во что он превратился во всём мире, вижу ли развращённость тех ценностей, которые несёт западная культура. Вопросы свои он задаёт так, как задавали в 90-х годах сектанты в неизменных даже в летний зной белых рубашках с галстуками и тёмным низом, обивавшие пороги буквально каждого подъезда планеты моего детства - ни на один из них я не могу ответить отрицательно. Да, это страшно, когда бомбы сыпятся на головы мирных жителей мусульманских кварталов; да, ущемление прав одних людей другими только лишь из-за их происхождения и традиций - это несправедливо; да, трусостью является потакание тем, кто приходит на родную землю насаждать свои законы и правила. Да, да, да - это длится не меньше получаса. На айфоне мне показывают видео. Оно на арабском, но с английскими субтитрами. В нём дети, поющие песни, которые прерываются взрывом где-то позади них, кто-то пинает ногами труп молодого парня с по-юношески редкой бородой. Я моргаю глазами, имитируя нервный тик, и прошу остановить на минуту. Делаю глубокий вдох и жадно глотаю воду из подаренной мне бутылки. Продолжаем. Строем, словно солдаты СС, идут американские пехотинцы. Буш и Обама в мрачных тонах. В кадре мелькают знакомые по новостям с чёрные флаги с белыми нарочито неряшливыми арабскими буквами. Голос надрывно читает суры из корана о священной войне с теми, кто несёт людям горе и слёзы.
Понимаю, что нужен будет какой-то ответ. Врать бесполезно, а сказать наивное « нет » - уже поздно.
Говорю честно - я ничего не понимаю в политике, которая уносит жизни, не принося света никому. Я просто не разбираюсь в этом. И не хочу. С собой у меня два мешка - один с медикаментами, которые готов отдать любому нуждающемуся, и детские игрушки. Выворачиваю рюкзак - там игрушечные машинки и розовая лошадка с длинной игривой чёлкой. Хорошая привычка - рассматривая какое-либо социальное явление, узнавать несколько противоположных позиций. И почти необходимое тут, на Ближнем Востоке - слушать, возмущаться вместе с говорящим, улыбаться и смеяться. А под столом держать свёрнутую в фигу руку. Но вот здесь это психологически трудно. Вот так просто, как оказывается, отсюда уезжают подростки - 17-20 лет - воевать якобы за свою свободу и убеждения.
Один и другой набирают ртом воздух, пытаются, но не находят что ответить. Воспользовавшись этой паузой ухожу.
На стадионе перед школой проходит футбольный матч. Ещё немного дрожат кончики пальцев. Влившись немного в ход игры, оглядываюсь по сторонам. Рядом со мной молодой парень, почему-то располагающий всем своим видом. Знакомимся. Его зовут Амин. Ему 19 лет и он студент технологического факультета. Мы легко находим миллион общих тем для разговора. Делаю комплимент - у него замечательный английский. Он рассказывает с гордостью, имеющей в себе оттенок внутренней силы и благородства, о своём младшем брате, который сейчас учится в Англии. Он - пятый ребёнок за всю историю существования гетто, которому удалось по программе обмена уехать учиться в хорошей школе. Амин смеётся - его брат живёт в маленьком городке недалеко от Лондона и охотнее сейчас уже говорит по-английски, пользуясь родным арабским языком лишь при общении с семьёй по скайпу.
Мой новый знакомый предлагает прогуляться до его дома. Я с радостью соглашаюсь - солнце уже клонится к горизонту, сидеть на школьном дворе весь вечер совсем неохота. Дома Амин просит подождать, пока он переоденется - мы поедем вместе на ещё один футбольный матч где-то в городе, в котором он будет принимать участие. Вместе с его друзьями щёлкаем орешки и смотрим телевизор.
Вновь минуя бетонные блоки, мы с Амином попадаем на приморскую набережную. Здесь совсем другие настроения, другие герои и другие флаги. Здешние ливанцы в подавляющем большинстве шииты, поэтому флаги страны чередуются жёлтыми с зелёным флагами « Хезболлы ». Боевое её крыло, запрещённое во многих странах мира - это мощная поддержка правительственных войск Башара Ассада в Сирии, до которой отсюда меньше 50 километров.
С удовольствием слежу за игрой моего нового знакомого. Говорят, командные виды спорта - одна из лучших детерминант распределения ролей в обществе. Кто-то предпочитает сиять в атаке, изредка мелькая скорее жестами и криками, чем помощью другим, кто-то отрабатывает по-черновому в защите , оставаясь один-на-один перед угрозой. Кто-то - лидеры команды - созидают, отрабатывая от края и до края, лаконично подсказывают, не распыляясь на беспомощную критику. Амин лидер. Но что должно быть на душе у такого лидера, который, получив образование, нет - не не может - не имеет права расти дальше?
Где-то на западе небо занимается оранжевым. Я прощаюсь с парнями и иду. Просто бреду, подставив лицо морскому ветру. В том месте, где против берега словно в укор последующим тысячелетиям растопырив тонкие сухие пальцы своих мраморных колонн, лежит античный полис Тир, на поросшем редким кустарником холме теснится мусульманское кладбище. Иду туда. Сегодня здесь, под расставленными знамёнами « Хезболлы » хоронили погибших в Сирии солдат. Сажусь на надгробие неподалёку. Прямо напротив - чёрный силуэт матери. Порываюсь снять это - сделавшийся нежно-розовым горизонт, лучи света в узорчатых портиках колонн на фоне моря и её сгорбленную горем фигуру. Хлопки флагов о воздух и шум набегающих волн. Но не могу, самому за себя было бы противно.
